<laboratorio arcobaleneo>

               Нет учетной записи?

Личные сообщения

Вы не авторизованы.

Связаться с помощью скайп

Проза

«Художник создаёт миры внутри нас – а потом оказывается вдруг, что
рушатся реальные миры, а вот эти вымышленные продолжают жить.»
(М. Веллер, «Эстетика энергоэволюционизма»)

 

Любое сообщество, куда бы мне ни приходилось попадать, оказывало на меня гнетущее воздействие. Начиная с детского сада, где мне было то грустно, то страшно, то обидно, то тягуче-тоскливо. Самыми яркими воспоминаниями из моих детсадовских семидесятых остались те, которые хранят сказки, придуманные мной где-то там, за пределами всех тех игр и занятий, с которыми успешно справлялись все остальные. Это разноцветные ленточки, мои и подруги Ларисы, из которых я надумала вязать качели и приматывать их деревьям. Качаться на них было сказочным удовольствием. И пусть другие дети, хваткие, дерутся за железные качели: они ничего не понимают в настоящих качелях, в которых вместе с нами играет радуга.

Жили мы так себе, жили при СССР... Ничего не лилось с экранов телевизоров - никакой чернухи-порнухи, всё чинно, размеренно. И только в семьях, в школах и дворах, а также в душах порой кипели страсти. Но вот d конце восьмидесятых - начале девяностых на нас хлынул поток всего сразу. Тут тебе и рассекречивания, и пересмотры исторических фактов, и ниспровержение идеалов со сбрасыванием героев с пьедесталов, и товарно-денежный бум (а сначала бестоварно-безденежный), и чёрт знает что такое. И, разумеется, во всей этой куче-буче многие кинулись искать потерянный высший смысл. Мне тогда было ещё мало и уже достаточно... В общем, самый возраст поиска Бога... Началось похождение, конечно, с православной церкви.

Зашла в церковь. Стою, вороню: так всё красиво, торжественно. Словом...да просто без слов! Тут бабушка подходит. Говорит. Строго так. "Ты почему к образам спиной стоишь?" Сверкнула она гневно глазами, да и отошла в сторонку. И ничего плохого-то, обидного не сказала. А как ударила. Оглядываюсь по сторонам. А там... Образа по всему периметру висят... Потому не стоять спиной к какому-то из них - это значит выйти вон из церкви. Заплакала я, да и вышла оттуда. Это сейчас я считаю себя, возможно, безосновательно, но достаточно закалённой, а тогда часто плакала по поводу и без. Всё вызывало во мне бурную реакцию с её самым тихим проявлением - слезами.

Через какое-то время всё-таки решила покреститься. В 19 лет. Ожидала, что со мной будет беседовать батюшка, наставлять, что-то рассказывать, учить. Но нас, группу крещаемых взрослых, поставили строем, как на пионерской линейке. Батюшка говорил быстро, его речь было не разобрать. Затем подошёл и попросил поднять юбку! Так прямо и сказал "подними юбку". Правда, увидев моё замешательство, прибавил: "освободи колено". Помазал чем-то колено, и снова "бу-бу-бу-бу-бу"... Вышла из церкви с таким чувством, что меня обманули... Но всё-таки крестик висел и грел какое-то время по иссякающей постепенно инерции желания верить...

Не помню уже, как и где, но познакомилась с пятидесятниками. Когда впервые зашла на их собрание, меня удивил приём. Такого радушия я не встречала нигде ранее. И все казались какими-то похожими друг на друга. Как потом оказалось, постоянными и главными участниками собраний были семьи верующих - а детей в них было от классических семи до бесконечности. Вот и были все похожими... Счастливые люди - казалось мне тогда... Но я не задавалась вопросом, где они скрывались и как нарожали и вырастили столько верующих, пока в СССР не было слышно об их существовании. Просто не тот возраст и не те цели у меня были...

Прочитала Библию вдоль и поперёк, Евангелие знала на уровне "где что находится", процитировать могла сходу по теме... И тут случилось то, что и должно было случиться: я начала задавать вопросы. Тем, кто считались самыми опытными. Но, к моему удивлению, почему-то на вопросы мне отказывались отвечать, ссылаясь на то, что я ещё новичок и что мне потом откроется. Как всегда, принимая всё сказанное буквально, я принялась ждать, когда же откроется. И открывалось. Но почему-то совсем не то и не так, как нужно...

И вот в нашу конфессию приехали американцы. Такие нарядные, свободно держащиеся на сцене... Это потом чёрно-белые американцы перестали удивлять, как пингвины по телевизору в соответствующих программах о природе. Но тогда... Всё это было в диковинку. Но меня удивило не это. Американцы - они, конечно, удивительные. И даже по-русски говорят. Но удивили свои сёстры, мои ровесницы и даже помладше. Они вились вокруг американцев, как плющи и барвинки, раскрывая бутоны с каждым новым витком. При этом теми же сёстрами мне было сделано и ещё пару раз повторено замечание, чтобы я не смотрела так страстно на брата Виталия, когда он пел на сцене под гитару. Потому что так смотреть нельзя. Но тут был явный парадокс: мне смотреть нельзя, а им можно даже потрогать, взять под ручку и кокетливо улыбаться этим американцам. В результате я, конечно же, на брата Виталия смотрела только искоса, а одна из сестёр вдруг почему-то и как-то быстро вышла замуж за одного из американцев и укатила к нему на родину. Такого мучения я не могла больше терпеть. Особенно возвращаться домой с Виталиком и его отцом в одном трамвае, не проронив ни слова.

Нет, я ушла из церкви не из-за Виталика. Хотя он оказался тем самым спусковым механизмом, который, щёлкнув, разрядил в меня сразу всю обойму парадоксов веры. Так я и осталась, дважды крещёная, не принятая ни одной церковью, без Христа за пазухой. Есть ли Он в душе? Есть. Но не уверена, что его зовут именно Иисус. У Него вообще не может быть имени. Потому что имя, как любое слово, ограничивает безграничное и при склонениях придаёт окончания бесконечному. И нужен ли Богу дом, и все эти моления и собрания?

Эти вопросы задал мне 1992 год. Но до сих пор у меня нет на них ответов. Так вот и стою на перепутье. И не решаюсь куда-то ступить.

\Из серии рассказов "Скелеты в шкафу"\

Мы жили в одном подъезде и ходили в одну школу, в один класс. Такие себе самостоятельные первоклассницы 1981 года. А потом - ого! - уже и второклашки! И всегда вместе. Я была тихоня, она боевая. У неё густая чёрная шевелюра и короткая стрижка. У меня светло-каштановые средних размеров «хвостики» с бантами. У неё глаза чёрные, как угольки, у меня – светло-карие с зеленоватыми ободками. У неё небольшая собака-двортерьер по кличке Сержант (потом я долго смеялась, когда услышала, как этим словом назвали человека), у меня сиамская кошка Федора. Ох, как она, бандитка, гоняла Сержанта – тот с жалобным визгом поджимал хвост и прятался между гулькиных ног. Приходилось запирать сиамку в спальне, от греха подальше. Я жила на седьмом, Гулька на двенадцатом. Но нас связывала одна общая черта – мы были выдумщицы, и ни одна наша игра не была просто так, по обычным правилам. Конечно, многие её забавы я не принимала (например, кидать в прохожих комками земли из ящика для цветов). Я всегда останавливала её, когда она начинала делать что-то плохое, и она переставала делать плохое. Потому что мы придумывали что-то повеселее.

И всё-таки балкон – это так заразительно! Вместо яиц, помидоров и комков земли с него можно запускать самолётики! Мы с Гулькой изводили тетради в клетку и линейку пачками, а наши самолётики кружили над деревьями и улетали далеко, а некоторые, сделав оборот, возвращались на балкон, или попадали на нижние. Собирать самолётики вниз бегала, конечно же, Гулька. Ей надо было куда-то девать избыточную энергию. А я смотрела на неё сверху и показывала, где искать следующий самолётик. Один раз наш самолётик приземлился прямо на шляпу к одному очень серьёзному дяде. А в те годы мужчины в шляпах ходили, таких с ямочками посередине, и вот самолётик сел аккуратно в шляпную ямочку. Дядька повертелся туда-сюда (что это такое было?), да и пошёл дальше…с самолётиком на голове! Нашему восторгу не было предела! Эх, не знали мы в то время, что такое заснять и выложить на ютуб.

С Гулькой мы постоянно влипали в какие-то странные истории. С нами была ещё Танька, тоже бойкая девочка, она входила в нашу троицу, но жила не в моём доме. Однажды зимой мы шли втроём со школы. Разумеется, прокатились парочку раз на портфелях с горки (да-да, советские портфели были что надо, и родители даже не догадывались, для чего на самом деле младшеклассникам нужны портфели), и, проходя мимо помойки, Гулька решила там покопаться. Я сказала «фу, какая гадость» и отошла в сторону. А Таньке было интересно, и она подошла поближе, посмотреть, что достанет Гулька. И тут Гулька с Танькой бегут ко мне с пакетом и криком: «Смотри! Тут котята!» Меня охватил ужас: замёрзшие котята в пакете! Их было двое. У них были слипшиеся глаза - ещё слепые котята. Они были совсем холодные. И я предложила положить их на батарею. Мы принесли котят домой. Сначала грели их в подъезде. Потом принесли ко мне домой. Дома была бабушка, она посмотрела на нас как-то с досадой и сказала, чтобы мы шли играть, а она сама позаботится о котятах. И мы пошли играть. На этом память обрывается. Наверное, бабушка нам как-то так хитро объяснила пропажу котят, что мы перестали о них беспокоиться...

Другая наша с Гулькой помоечная история была про туфли. Они были такие красивые, большие, на высоком каблуке. Точно так же, после школы, проходя мимо той же помойки, Гулька не смогла удержаться от соблазна. Они стояли возле бака, и так и просились к ней в руки. Гулькина квартира почему-то не была приветливой, там был всемогущий  старший брат (очень сильно старший), поэтому играли у меня, ну и туфли тоже пусть побудут у меня. А Гулька их потом заберёт. Ну я и притащила к себе эти туфли. Но тут пришла мама, увидела туфли, спросила, откуда это у нас, выслушала мой рассказ и - о, великое и могучее советское воспитание, иногда вправляющее мозги, но иногда искривляющее до невозможности! - сказала, что это воровство, и чтобы я немедленно отнесла туфли обратно. Понятное дело, пришлось тащить туфли обратно на помойку, а Гульке объяснять, что нельзя воровать вещи с помойки. И больше мы их не воровали!

Я переехала, перешла в другую школу. Закончила восьмой класс, сдала выпускные экзамены. И вдруг меня осенило: а как же там Гулька? Наверное, она тоже не пошла в десятый класс. (Так говорили тогда: «пойти в десятый», подразумевая, что сначала будет девятый, но он не в счёт.) И я поехала туда… В своё детство.

Двор какой-то чужой. Там итак ничего особенного не было. Но где моя песочница? А лавочка где? Тот же самый лифт. Только покрасили и кнопку вызова поменяли. Она больше не сияет красно-пупырчатым переливом и не делает палец прозрачным…

В лифт со мной зашла женщина. И я спросила, не живёт ли на двенадцатом этаже моя ровесница по имени Гуля? Женщина округлила глаза и смерила меня взглядом сверху донизу, поинтересовавшись, зачем мне эта Гуля. Я удивилась такому вопросу и объяснила, что жила в этом доме в детстве и что Гуля была моей подругой. Женщина сделала строгое лицо и отрезала: «Не вздумай! Гулька? Она же притон держит у себя в квартире. Таких вот, как ты, заманивает, и потом имеют этих девочек мужики по несколько сразу.»

В голове помутилось, и, когда женщина вышла на своём этаже, я нажала кнопку на первый.

Может быть… если бы я не переехала, осталась… Может быть… если бы не перестройка… Может быть… если бы не… Этот дом, эти стены, что оберегали меня здесь когда-то, стали пугающими, враждебными. Мне хотелось плакать. Но слёзы почему-то не шли наружу, сгущаясь где-то в груди в ледяной комок. Я вышла из подъезда дома, в котором больше не осталось ничего моего. Не оборачиваясь, дошла до трамвайной остановки. Чувство испуганности помешало проверить, правда ли то была... Или случайная попутчица в лифте попутала, или запутала...по каким-то своим личным причинам. Это остаётся неизвестным. Но дом, который я считала своим, где когда-то все любили меня и улыбались мне, оттолкнул меня. И возвращаться больше не хотелось... Так вот я и познала истину о невозможности войти в одну реку дважды…

\Из серии рассказов "Скелеты в шкафу"\

Первый и второй класс… В принципе, это и было всё моё детство. Потому что раньше я была ещё слишком маленькой, и воспоминания оттуда больше похожи на игру в «тютю» (откроешь глаза - видно, закроешь ладошками - не видно,  только большинство событий из той жизни закрыла память и сказала «тютю»), а потом, с переездом к бабушке и переходом в другую школу, сразу стала взрослой. Описывать все два года детства - 1981 и 1982 – это долго. Возможно, остановлюсь на парочке забавных эпизодов. Но не сейчас…

А сейчас будут… мультики? Нет, мультики – тоже не сейчас. А сейчас мы идём на отработку. Потому что труд сделал из обезьяны человека, а не будете трудиться – превратитесь снова в обезьян. Вот-вот, некоторые из вас уже начинают превращаться, показывая языки и оттопыривая пальцами уши.

Я любила школьный лагерь. С 1983 посещала его, кажется, года три. Просто потому что там почему-то никогда не было никого из нашего класса. И как-то быстро забывалось неумелое шарканье метлой по дорожке с обязательным глотанием поднявшейся пыли, поливание цветов при моросящем дождике, и прочий далеко не общественно-полезный, а явно воспитательный труд.

Зато потом отмывались и доставали настольные игры! Каких только не было! Такого нигде не купишь – только в школе. И всё с мигалками, звуками. На хоккей занимали очередь. Смешные такие человечки на палочках. Я всегда приносила в летний пришкольный лагерь бадминтон. И когда погода была ненастная, нам разрешали поиграть в коридоре! Я сама это придумала и предложила одной из своих «лагерных» подруг. Это было просто великолепно: никто не играет в коридоре в бадминтон, а мы играем! Пум-пум, пум-пум – такой приятный звук, главное, чтобы воланчик не падал. Пум-пум, пум-чик - потолок. Смех. Пум-пум, пум-шмяк - стенка. Опять смех. Пум-пум, пум-дынсь - стекло. Ой... (Сейчас бы сказали "упс".) Но воланчик мягкий, а мы играем с маленького расстояния.

Но самое главное было впереди. Ну… Ну..? Правильно! Ну, погоди! В этом было что-то магическое. Каждый день в одно и то же время мы садились перед цветным телевизором (а дома был чёрно-белый), как в кинотеатре. И начиналась ухахатайка. Хохотали так, что хватались за животы, сгибались, и то и дело было слышно «ой, не могу!»… Каждая новая серия приключений Зайца и Волка (и правильно, что сценаристы не дали им имён, не снабдили персональной жилплощадью и прочими идентификационными данными, как, например, Тома и Джерри), просто Заяц и просто Волк – тем невероятнее и смешнее всё, что с ними происходит, под звон дружного хохота. Звери без имён, телевизор без пульта, мультяшки без рекламы… Как говорится, всё главное – и ничего лишнего.

\Из серии рассказов "Скелеты в шкафу"\

 

В 1982 году я, второклассница и заправская фигуристка, после бесчисленных ласточек, пистолетиков, вращений, пируэтов и виражей, как всегда, счастливая и с отмороженными пальцами ног, сидела на лавочке во дворе своей двенадцатиэтажки (а жили мы на седьмом), собираясь надеть чехлы. Было уже темно, но не поздно, часов семь вечера.

Вдруг ко мне подходит какой-то дядя и заботливо спрашивает, почему это я без рукавичек. Несмотря на счастливое детство при развитом социализме, движущимся семимильными шагами к коммунизму, каждый советский ребёнок знал, что разговаривать с чужими дядями и брать у них конфетки нельзя. Особенно разговаривать с чужими пьяными дядями. Разумеется, я ответила дяде, что рукавички у меня есть, что мне пора домой и что он мне мешает надевать чехлы. Но он повторил свой вопрос, добавив, что на улице холодно. И неожиданно схватил меня на руки и понёс…

Я кричала «Помогите! Спасите! Пожалуйста! Помогите!» (а голос у меня от природы очень сильный, особенно если я начинаю кричать). Я пинала наотмашь его по ногам лезвиями коньков. Но в моём сознании отпечаталось, что это был не человек. Он никак не реагировал на мои удары коньками, ему совсем не было больно, то есть, нисколько. Он молча нёс меня, а я кричала и видела, как то там, то тут проходят люди и не оборачиваются в мою сторону. И в моём сознании отпечаталось, что это тоже были не люди. Они не могли не слышать мои крики. Потому что, когда я гораздо тише звала маму с улицы, то она всегда выходила на балкон на седьмом этаже.

Всё это казалось мне чем-то невозможным. Нет, это не может произойти со мной. У меня примерное поведение, я не брала у дяди конфетку, я уже собиралась уходить и не разговаривать больше с ним, как так могло получиться? И почему ему не больно от ударов коньками? И почему эти люди, эти прохожие, меня не спасают?

Он занёс меня в подъезд соседнего дома и подошёл к одной из дверей на первом этаже. Дверь распахнулась сама (скорее всего, я ещё продолжала кричать, этого я не помню). На пороге стояла немолодая, но и не старая тётя и двое парней. Она не кричала, но что-то сказала односложное. Видимо, она была удивлена. И запустила это странное, ужасное существо в образе чужого дяди в квартиру, успокоила меня и наказала двум парням проводить меня домой. Так они и сделали.

Я не запомнила лиц – ни обидчика, ни спасителей. Из всей истории мне отчётливо врезались в память только два момента: как я лупила коньками и кричала, и как люди проходили мимо… После этого эпизода я крепко-накрепко усвоила: кричи - не кричи – не помогут. И с тех пор все свои проблемы переживала молча. Это пригодилось мне во времена перестройки, когда я попала в другую школу, по сравнению с которой окружающее общество Лены Бессольцевой было просто д. Когда приходилось много молчать и драться, исступлённо молотя руками. Без лишних воплей. Молча. И также молча жить. Скрываясь и тая.

\Из серии рассказов "Скелеты в шкафу"\

 

Кто на сайте

Сейчас на сайте находятся:
 66 гостей на сайте

Статистика

mod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_counter
mod_vvisit_counterСегодня715
mod_vvisit_counterВчера2162
mod_vvisit_counterНа этой неделе4537
mod_vvisit_counterНа прошлой неделе14294
mod_vvisit_counterВ этом месяце27588
mod_vvisit_counterВ прошлом месяце58213
mod_vvisit_counterВсего1804003

Online (20 minutes ago): 23
Your IP: 54.234.13.175
,
Now is: 2018-11-14 10:38